«как нам обустроить россию»: какие советы давал солженицын правительству

Десять лет назад, 3 августа 2008 года, не стало Александра Исаевича Солженицына…

Уверен, что это было главным событием недели, хотя трудно говорить о юбилее кончины писателя как о «событии».

Вдруг понял, что все десять лет писал какие-то явно незначительные еженедельные колонки, но каждый раз хотелось сказать о нем что-то самое главное. Но и тут ведь закавыка: ну что самое главное можно сказать о титане, о великом и писателе, и мыслителе, и общественном деятеле?

«Как нам обустроить Россию»: какие советы давал Солженицын правительству

11 способов избежать революции: уроки истории от Александра Солженицына

Да и читали ли мы толком Солженицына? Вот на кладбище Донского монастыря, где покоится прах Александра Солженицына, нашли свой последний приют еще и Иван Ильин, великий мыслитель, и Василий Ключевский, великий русский историк. Положа руку на сердце, много ли людей в России их действительно прочитали? Да, есть и такие, но ведь это единицы!

Но это уже Имена. Мы знаем о них. И это уже немало. И однажды придет в библиотеку мальчик (девочка) и возьмет их томики. Хочется в это верить…

Но с Солженицыным все еще не так просто. Скоро будет его 100-летний юбилей (он не дожил до своего 90-летия всего несколько месяцев), и мы поймем, как еще живо его слово!

Поразительно! Но в статье «Как нам обустроить Россию?» (сколько же смеялись над этим устаревшим словом, а оно вошло в обиход, да еще и покрепче любого новояза!) он уже в 1990 году, когда все говорили только о свободе, только о возможности (даже необходимости!) говорить, «высказывать свое особое мнение», он написал: «Да как же защитить право наших ушей на тишину, право наших глаз — на внутреннее вИдение?»

С Солженицыным все еще не так просто. Скоро будет его 100-летний юбилей, и мы поймем, как еще живо его слово!

Мне кажется, тогда этих его слов вообще не поняли. Какое еще право на тишину! Кричать, вопить! А ведь он уже тогда понимал, что будет потом. И вот сегодня люди могут выключать телевизоры, даже выбрасывать их на помойки. Могут не включать радио. Не читать газет. Можно даже интернет отключить, хотя это вряд ли, да и не нужно.

Поймите, речь не о цензуре… Речь о том, что информация, конечно, «разная нужна», но… Как правило, она ведь совершенно бессмысленна, а главное — тотально безответственная. Но она уже изменила наш состав.

Душевный, не говорю уже о духовном. Не нужно читать Тургенева, он весь есть в интернете. Не нужно читать «Дневник писателя» Достоевского, вы всегда найдете нужную цитату без лишних хлопот.

Вот только самую ли нужную?

Не нужно ходить в библиотеки, да и не ходят уже — зачем? Большая половина диссертаций — посмотрите! — пестрит ссылками на интернет, и это уже нормально, это уже «правильно». А это совсем неправильно.

  • Тем не менее я нашел в сети (да, в сети) высказывания московских вузовских студентов о Солженицыне.
  • Меня привлекло одно высказывание:
  • «Войны выигрывают школьные учителя.

Думается, наиболее важно то, каким Солженицын предстанет в глазах новых поколений, для которых он будет уже не современником, а личностью сугубо исторической.

Ведь очевидно, что ученые мужи будут изучать его работы и писать по ним серьезные научные статьи. Но главнее то, что закладывается в сознании еще с детства.

Как говорил Бисмарк, «войны выигрывают не столько генералы, сколько школьный учитель…»

Каким Солженицын предстанет в глазах новых поколений, для которых он будет уже не современником, а личностью исторической?

Но я бы слукавил, если бы дал только одну точку зрения. Есть и другая, она звучит так: «XXI веку нужен новый пророк. Солженицына можно назвать не только истинным гуманистом, но и патриотом России. Но той страны, которую он любил или хотел бы любить, не существует…

Демократическая идея дискредитировала и изжила сама себя еще в середине 90-х. Мое поколение знает это и без подсказки Солженицына. В детстве я на полном серьезе думал, что нет ничего плохого в том, что один дядя «заказал» другого дядю, чтобы забрать его деньги. Бизнес и ничего личного.

За надломленность и потерянность мы должны быть благодарны именно демократам, экспортировавшим в свое время из-за рубежа все самое низкое и жуткое. Взамен сомнительной, но все-таки действенной системы ценностей строителя коммунизма мы получили установку «бабло побеждает зло» и с гордостью надели на себя футболки с этой надписью.

Ни о каком гуманизме, который так самозабвенно проповедовал Солженицын, не могло быть и речи в те дни».

«Как нам обустроить Россию»: какие советы давал Солженицын правительству

О чем писал Солженицын послу России в Америке Лукину

Все это было сказано студентами еще в 2008 году. Когда не стало Солженицына. Десять лет назад.

И вот мнение еще одного студента:

«Спорить с «Архипелагом» невозможно. Когда уходят гиганты, муравьи начинают суетиться с удвоенной скоростью. Но на что направлены их силы? На написание некрологов, собраний сочинений, томов и статей. Они скапливаются на имени Солженицына большой грудой мертвых букв, пеплом которых его посыпали еще при жизни».

Только не говорите мне, что эти ребята «зомби», помешанные на Солженицыне! «Зомби» и двигаются одинаково, и говорят одинаково, а главное — думают (то есть не думают) одинаково. Нет, господа, это и есть поколение Солженицына. А не те, кто «пионер всем ребятам пример». И не те, что учили наизусть комсомольский устав (я лично учил). Это свободные люди. Хотим мы этого или нет.

Источник: https://rg.ru/2018/08/06/pavel-basinskij-s-solzhenicynym-vse-eshche-ne-tak-prosto.html

Paris Match (Франция): когда Солженицын вернулся в Россию

«По давней христианской традиции, земля, в которой покоятся невинные жертвы, священна. Давайте почтим ее», — в задумчивости пробормотал Солженицын. 27 мая 1994 года писатель впервые вылетел в Россию после 20 лет, проведенных в США.

Остановка в Магадане продлилась всего несколько минут, и воссоединение лауреата Нобелевской премии по литературе с его народом состоялась уже во Владивостоке.

«Я склоняю перед вами голову в знак уважения и восхищения», — сказал Александр Солженицын на трапе самолета 4 тысячам встречавших его людей.

В 1973 году тайная полиция изъяла рукописи автора, вынудив его опубликовать их в Париже. «Архипелаг ГУЛАГ» стал подробным и леденящим душу повествованием о системе трудовых лагерей коммунистического режима.

Год спустя Кремль выдворил Солженицина из Союза. «Мне предстоит заново узнать мою страну, — сказал писатель по прибытии во Владивосток. — Я буду слушать людей и смотреть на реалии современной России в поезде до Москвы и во время остановок на этом пути».

До столицы Солженицын добрался 21 июля.

Предлагаем вашему вниманию репортаж о возвращении Александра Солженицына в Россию, который был опубликован в «Пари Матч» в 1994 году…

  • «Пари Матч» № 2350, 9 июня 1994 года
  • Солженицын, возвращение пророка
  • Патрик Форестье (Patrick Forestier), специальный корреспондент

«Александр Исаевич выбрал Владивосток, потому что именно здесь начинается наша страна, там, где встает солнце. Он последует за ним через всю Россию», — говорит на встрече директор музея.

Позднее в саду университета старый отшельник обозревает вместе с женой Натальей (она была его неизменной спутницей на протяжение 20 лет ссылки и работы) главный порт востока России.

После того, как его самолет пересек Берингов пролив, он, с волнением и тревогой, не спускал глаз с пейзажей вновь обретенной родины.

Болезненная церемония воссоединения продолжится на суше, по Транссибирской магистрали, которая пройдет через тайгу, где он некогда был «зеком» в одном из лагерей. Он не выпускает из рук черную тетрадь с плотной обложкой, в которую старательно записывает все свои наблюдения. Символизирующий вечную Россию писатель со страстью продолжает свою летопись.

После того, как самолет пересек Берингов пролив, он окружил себя покровом глубокой тишины, а его глаза были прикованы к иллюминатору. Остановка в Магадане продлилась всего несколько минут, но он все равно захотел выйти: не для того, чтобы ступить на родную землю (он ждал этого 20 лет и мог потерпеть еще два часа), а чтобы собраться с мыслями.

«По давней христианской традиции, земля, в которой покоятся невинные жертвы, священна. Давайте почтим ее», — пробормотал Солженицын, поклонившись ей, словно царю. Будем надеяться, что возрождение красоты России дойдет и до этой колымской земли. Приняв хлеб и соль, он вернулся в самолет и буквально утонул в своих мыслях до самого Владивостока.

«Как нам обустроить Россию»: какие советы давал Солженицын правительствуRzeczpospolita11.12.2018Le Figaro09.12.2018Le Figaro02.12.2018Le Figaro20.11.2018

Изгнанник захотел отправиться не сразу в Москву, а в легендарный порт, который расположен в 10 тысячах километров от столицы. Решение вернуться через восток было принято не просто так. Солженицын не скрывает своего патриотизма и совершенно непреклонен во всем, что касается российских границ, языка и христианской веры.

Начало пути из Анкориджа становится напоминанием о том, что Аляска — российская земля, пусть там и реет американский флаг с тех пор, как царь продал ее США в 1867 году за 7 миллионов долларов. Начиная путешествие из Москвы во Владивосток, он подчеркивает, что Россия находится не только в Европе до Урала, но и в Азии, где ее омывает Японское море.

Об этом напоминает имперский двуглавый орел, который смотрит одновременно на запад и восток страны.

«Когда Россия теряет пространство, она теряет душу», — говорит он на следующий день после прибытия. Прогуливаясь у рынка, писатель не обращает внимания на прославляющие освободителей монументальные статуи в стиле советского реализма.

До октября 1922 года Владивосток был последним оплотом Белой армии, которая вела борьбу с большевиками. После взятия Омска красные пленили и расстреляли адмирала Колчака, но Белая армия укрылась на другом конце страны.

Казаки атамана Семенова оказывали сопротивление во Владивостоке, пока на остальной части империи утверждался столь ненавистный Солженицыну красный порядок. «Я никогда не был диссидентом, — утверждает он, подчеркивая тем самым, что не хотел реформировать сбившуюся с пути систему.

 — Когда в 1945 году меня отправили в тюрьму, они были правы, потому что я был против режима, а его представители требовали соблюдение советского закона и конституции. Я всегда говорил, что при коммунизме жить нельзя».

«Разве Владивосток не заслуживает национального памятника в честь борьбы Белой армии с красными?» — спрашивает его местный репортер. «Он необходим, отвечает писатель. — Но разве может он существовать, пока убийцы не признались в своих преступлениях, хотя в 1920-х годах они хвастались, что хотят убить всех белых офицеров? Сначала палачи должны покаяться, но желающих нет».

Наталья ничего не говорит. Она просто поворачивает голову и смотрит на мужа. Во время изгнания в Вермонте она помогала ему разбирать папки, рукописи и архивы. Гигантский и кропотливый труд, который лег в основу таких работ как «Август четырнадцатого» и «Октябрь шестнадцатого».

Ее лицо все так же чисто, но с годами в волосах появилась проседь, а под голубыми глазами возникли мешки. Во Владивостоке Наталья не отходит от мужа, сына Степана, 20-летнего студента Гарварда, и старшего сына Ермолая, который учит китайский на Тайване.

Позднее к ним должен присоединиться третий сын — пианист Игнат.

Читайте также:  Какие ошибки были допущены во время казни пугачева

Стоящая за прилавком пожилая женщина не скрывает радости: «Солженицын — настоящий русский, настоящий патриот. Второй Достоевский». Александр Исаевич смотрит на цены. «Все слишком дорого!» — кричит другая женщина с платком на голове.

Со старых грузовиков продают копченую сельдь, капусту и картошку, которые соседствуют с крабовыми консервами и пирожными из соседнего Китая.

Фруктов нет, а цены на сосиски вызывают у писателя удивление: «10 рублей за кило! Когда я уехал в 1974 году, они были по рублю!»

Накануне писатель пытался объяснить, в чем была его главная цель.

Сразу по прилету он произнес несколько слов с эстрады перед 4 тысячами человек, которые ждали его до позднего вечера: «Я склоняю перед вами голову в знак уважения и восхищения.

Мне предстоит заново узнать мою страну. Я буду слушать людей и смотреть на реалии современной России в поезде до Москвы и во время остановок на этом пути».

Несмотря на выглядывающее из-за облаков солнце, рынок Владивостока представляет собой печальное зрелище. Теснимые толпой писатель с женой, а также фотографы и официальные лица едва не налетают на спящего прямо на земле пьяного «бомжа».

«Александр Исаевич, не слушайте их! Это воры!» — кричит домохозяйка со старой сумкой в руках, указывая на сопровождающих его губернатора со свитой. Во Владивостоке, как и по всей России, царит коррупция.

Несколько месяцев назад избранного мэра сместили силой, поговаривают, что не без участия объединившихся с мафией бывших кагэбэшников.

По прибытии Солженицын отказался от размещения в официальной резиденции, которую предлагали ему местные власти. Он предпочел снять номер в старой гостинице «Интурист» (там не было горячей воды), а не занимать дом номенклатуры. Как бы то ни было, он все же ездил по городу в старом черном ЗИЛе, чьи номера начинаются с 00 (отличительная черта спецслужб, которые притесняли его 20 лет назад).

«Почему вы с властями?» — спрашивают его.

«Из меня никогда не сделают Горького, — сухо отвечает он, чтобы показать, что никогда не займется пропагандой, как автор «Матери». — Мне 75, и у меня за плечами большой опыт.

Не думаю, что меня можно отнести к той или иной партии, хотя иногда мои позиции могут быть близки к некоторым из них. Я остаюсь независимым.

Я не буду просить и не хочу никаких политических постов ни через назначение, ни через выборы. Я просто хочу помочь стране, выражая свои мысли».

Источник: https://inosmi.ru/social/20190701/245387591.html

Без земли и без неба — Ватник Солженицына

Шло время. В ненавистной Солженицыну стране назревали перемены.

В марте 1985 года генеральным секретарем ЦК КПСС был избран 54-летний Михаил Горбачев, представлявший относительно молодое поколение партийных руководителей, осознававших необходимость обновлений в СССР и вывода страны из экономического и социального кризиса.

Ясной программы первоочередных действий у них не было, но они были убеждены, что Советскому Союзу необходимо отказаться от конфронтации с Западом, выйти из международной изоляции и сосредоточиться на решении задач экономической модернизации.

Борясь за власть со сторонниками «старого курса» в Политбюро, Горбачев все больше опирался на поддержку антигосударственных сил, целью которых было достижение состояния «управляемого хаоса» в стране и разрушение государства. Именно с их подачи в самом начале 1987 года была провозглашена политика т.н. «гласности».

Целью ее было разрушить идеологические основы существующего строя путем сначала критики недостатков социализма с целью его очищения, а потом и вовсе – полного отказа от социализма в пользу капитализма.

Главный идеолог этого проекта, «архитектор перестройки» секретарь ЦК КПСС Александр Яковлев дал добро на то, чтобы в СМИ стали появляться материалы о преступлениях сталинского режима и необходимости возвращения к «ленинским нормам» партийной и государственной жизни.

Именно тогда в стране вспомнили и о главном борце с кровавым режимом – Александре Солженицыне.

В конце июня 1989 года состоялось заседание Политбюро, на котором было принято решение о реабилитации Солженицына, сразу после чего вышло постановление об отмене решения об исключении автора «Архипелага» из Союза писателей.

В том же году журнал «Новый мир» опубликовал «Нобелевскую лекцию» и главы из «Гулага». А в 1990 году произошел самый настоящий обвал публикаций.

В стране выходят все основные произведения Солженицына: «В круге первом», «Раковый корпус», «Август Четырнадцатого», «Октябрь Шестнадцатого», первый том «Марта Семнадцатого», «Бодался теленок с дубом».

17 августа 1990 года Солженицыну было возвращено советское гражданство, после чего глава правительства РСФСР Иван Силаев пригласил его в Россию. Солженицын ответил: «Для меня немыслимо быть гостем или туристом на родной земле.

… Я не могу обгонять свои книги»473. И ненавязчиво выразил желание опубликовать в Советском Союзе только что законченную им статью «Как нам обустроить Россию».

Именно «нам» – будто бы строкой выше не отказался вернуться во вскормившую его страну.

18 сентября статья с претенциозным заголовком была опубликована в «Комсомольской правде», а затем в «Литературной газете», ее суммарный тираж составил 27 млн экземпляров.

Начиналась она словами: «Часы коммунизма – свое отбили. Но бетонная постройка его еще не рухнула. И как бы нам, вместо освобождения, не расплющиться под его развалинами»474.

Тому, как этого избежать, и были посвящены «посильные соображения» автора.

Солженицын начинает с самого главного вопроса – национального. С самого начала он выступает за распад СССР и освобождение «от пространно-державного мышления, от имперского дурмана»: «Нет у нас сил на Империю! – и не надо, и свались она с наших плеч: она размозжает нас, и высасывает, и ускоряет нашу гибель»475.

Вот так. Америка весь мир стремится контролировать и эксплуатировать, Европа объединяется в Евросоюз, а нам надо ужаться до границ Московской Руси, нам, оказывается, надо нацию, нам надо национализм вместо империализма…

Знает, гад, в какое место целить!

Единственное, что может развалить многонациональную страну – это национализм. За идеи социализма или либерализма никто уже кровь проливать не будет, а вот за нацию – запросто. И именно этот опасный вирус Солженицын предлагает запустить.

Ведь империя – это не просто амбиция, империя – это высшая форма государства, призванная объединить разные народы во имя общей миссии, форма государства, стоящая над национализмами и семейно-клановой кровяной системой государства. Империя – это чисто-идеальное государство, а не кровно-земное, как государство-нация.

Собственно, кровно-земной проект государства осуществляли фашисты с их лозунгом «крови и почвы». Империя – это крайняя противоположность фашизма, с одной стороны, – и маленького национализма мелких неисторических наций – с другой.

Но этого «пророк» не понимает, он говорит: откажитесь от амбиций, и будете жить как в Японии! Да неужели нам и впрямь можно поставить Японию в пример? Кто из русских согласился бы стать японцем, норвежцем, прибалтом, чехом? А ведь там везде жить комфортно, уютно, и «сбережение народа» будет…

Именно это подчеркивал в свое время богослов Александр Шмеман, когда упрекал Солженицына в любви к старообрядчеству. Дело в том, что спор между Никоном и Аввакумом – это и есть спор о том, быть России великой империей – или быть маленькой фольклорной страной.

Никон хотел, чтобы наше христианство не отделяло нас от остального мира, а объединяло нас с ним, хотел, чтобы Россия стала лидером всего христианского мира, а не исповедовала какое-то особое христианство, которым можно гордиться наряду с другими непохожими ни на кого феноменами: балалайками, матрешками, самоварами, лаптями…

Наш народ, в отличие от мелких народов и народиков, не ставит своей целью «сбережение», такая цель достойна мокриц и тараканов, которые настолько хорошо приспособлены к сбережению, что выживают даже при ядерной катастрофе.

Наш народ привык жертвовать собой и рисковать в имя великого, и именно поэтому мы, а не японцы, были первыми в космосе, мы, а не прибалты, уничтожили Гитлера, под которого легла вся Европа в порыве «самосбережения», именно мы, а не норвежцы, победили Наполеона, именно мы, а не чехи, покорили и освоили шестую часть Земли, чего не смог сделать ни один народ в мире.

Не будем приводить тут экономические аргументы в пользу империи.

Евросоюз объединяется недаром – сегодня экономика, чей рынок менее 500 млн человек, обречен на отставание и низший уровень жизни в сравнении с другими такими же экономиками.

СССР с Восточной Европой имел шансы стать такой мировой конкурентоспособной агломерацией, сейчас распавшееся пространство пользуют чужие транснациональные корпорации.

Но, однако, вернемся к статье Солженицына. Помимо роспуска империи он дает в ней еще несколько чудесных советов: уничтожить вооружение и военный флот, который нам не нужен, отказаться от финансирования космоса, который «подождет».

Надо сказать, что в своем космоборчестве Солженицын был не одинок. Советская космическая программа в те годы воспринималась либеральной общественностью как один из инструментов коммунистической пропаганды и пережиток холодной войны. К «антикосмической» кампании присоединились известные политики и деятели культуры.

Так, в своей предвыборной программе, выдвигаясь в 1989 году в народные депутаты СССР, Борис Ельцин предлагал «отложить на 5-7 лет реализацию ряда космических программ, таким образом за 2-3 года существенно повысить жизненный уровень советских людей».

На «неподъемности» для страны космических программ настаивал и писатель Чингиз Айтматов: «Смею считать, что необходимо крепко подумать об астрономических расходах на космические исследования.

Стоило бы на некоторое время воздержаться от экономически непосильной пока задачи интенсивного освоения космоса. То же самое можно сказать об одной из многомиллиардных программ – челночном космоплане “Буран”.

Приоритетность данной программы отнюдь не поддерживается широким общественным мнением».

Ему вторили Даниил Гранин («Не подошла ли нужда пересмотреть дорогие программы – космическую, строительство весьма сомнительных, непрестижных сооружений, вроде ленинградской дамбы? Все это может подождать») и Виктор Розов («На кой черт летит куда-то во Вселенную эта гигантская штука. “Фобос”, кажется? А за ней еще одна! Ведь стоят-то они, наверное, миллиарды рублей!»)476

Секретность, традиционно окутывавшая космическую деятельность СССР, не позволяла хулителям советского космоса объективно оценить ее масштабы. Даже на пике своего финансирования советская космическая программа обходилась СССР в сумму менее 1% его ВВП. Однако вряд ли этот факт, будь он известен авторам вышеприведенных суждений, заставил бы их снизить градус критики советского строя.

Между тем, тогда, в конце 1980 – начале 1990-х годов в области освоения космоса мы опережали американцев по большинству направлений, обладали самыми совершенными ракетами-носителями, имели самую многочисленную спутниковую группировку на орбите и были готовы к наращиванию своего преимущества в сфере спутниковых коммуникаций.

Читайте также:  Каким традиционным жестом на руси отгоняли бесов

Но «подождать – так подождать». Новым властям космос оказался не нужен, и развитие отрасли было фактически заморожено на десять долгих лет. Оставшись без «лишней» земли, страна чуть не лишилась и неба!

Хорошо хоть «пророк» не посоветовал нам и от компьютерной революции отказаться, а то тоже могло бы «подождать».

Сейчас мы много говорим об инновациях и хай-теке, но именно эти области, а они были тогда сосредоточены в оборонке и в космосе – именно эти локомотивы экономики Солженицын и предложил для начала пустить под откос для «экономии денег».

Мы уж не говорим о «психологической пользе» вооружений. Вот США – когда-то зарабатывала эта страна своим трудом, но сегодня она вся в долгах, и живет только за счет того, что весь мир так или иначе платит ей дань.

И, казалось бы, скинуть это ярмо с шеи всему миру, а – нет, именно вооруженные силы и только вооруженные силы и обеспечивают Америке ее нынешнее положение.

Всех бунтарей ждет судьба Югославии, Ирака, Афганистана, Ливии… Американцы всегда знали, что добрым словом и пистолетом можно добиться больше, чем одним только добрым словом – нам же Солженицын предлагает пользоваться только добрым словом…

Еще одно «посильное соображение» светоносца касается многомиллионной партийно-государственной номенклатуры, которая «десятилетиями бессовестно жила за счет народа – и хотела б и дальше так»477.

Эта номенклатура «не способна добровольно отказаться ни от какой из захваченных привилегий»478, а стало быть – «кончаем кормить! Пусть идут на полезный труд, и сколько выручат.

При новом порядке жизни четыре пятых министерств и комитетов тоже не станут»479.

Какие были привилегии в конце 1980-х? Спец-пайки? Черные «Волги»? Не видел он нынешних привилегий… Разгон государства, невмешательство бюрократов в экономику, везде частный интерес, невидимая рука рынка – весь этот ряд советов мы тоже опробовали в 1990-е.

Впрочем, Солженицын понимает, что все может кончиться анархией, и даже ратует за некую сильную власть, но вот как она может сохраниться в условиях предлагаемых им реформ всего и вся, он не говорит.

Стабильная власть – это ведь не нечто, что можно потрогать руками, это, прежде всего, символ, символ, который у нас в голове, нечто, чему мы все решили подчиняться для порядка, может быть даже для кого-то нечто святое, но, во всяком случае – нечто стабильное.

И вот эту-то стабильность Солженицын и хочет разрушить всеобщей заменой всех руководящих кадров, всеобщим покаянием за некое прошлое, массой политических и экономических реформ, многие из которых есть простая смена названия.

Не приводим опять экономических аргументов, но известно, что какой-нибудь паровоз в начале XX века состоял из трехсот деталей, а нынешний мобильник китайского производства состоит из тысяч. И делаются нынешние товары в разных концах света или на разных заводах, тогда как раньше был полный цикл на одном предприятии.

За сто лет изменилась экономика и разделение труда. И СССР страдал не от избытка менеджеров, а от их огромного недостатка, наши транзакционные издержки постоянно вносили сбои в плановую систему.

Дефицит и огромные потери были не из-за слабого производства, которое больше, чем сейчас в России, а полки магазинов при этом не пусты, а из-за дефектов системы распределения, доставки, торговли и массы всяческих транзакционных недостатков.

Но именно квалифицированных управленцев, которых экономике и так не хватало, Солженицын и хочет отправить на тяжелые работы. Так ведь почти и сделали, и в отсутствие государства разграбили народное хозяйство целыми отраслями!

Поговорим про земельную реформу. Вот выступает он за частную собственность на землю и за фермерство… Ну это же по третьему кругу обсужденный вопрос, наши предки были не дураки, и знали, как в наших условиях хозяйствовать на земле, они поэтому и вели хозяйство общиной, миром.

Столыпинская реформа поэтому и прошла неудачно, что хуторское хозяйство для наших условий ограничено годно.

Потому и объединили всех опять в общины при Сталине, что так было эффективнее, чем когда каждый просто работает на свой двор и не работает на город и на рынок, которому нужен хлеб.

Именно потому, что коллективная форма эффективнее – и высвободились рабочие руки нужные для индустриализации.

Да, Солженицын прав, хлеб сеять разучились, но именно поэтому утопично всех горожан сейчас привлечь на землю простой раздачей этой земли – не поедут. А развал колхозов по его совету и пропаганда фермерства привела только к 60%-й зависимости нашей страны от импорта продовольствия за эти годы. Так что и здесь советы «пророка» – пальцем в небо!

Что еще? Выборность «снизу доверху»?

Это уже при Горбачеве начали практиковать: выбирали и директоров, и ректоров, и бригадиров, и редакторов… Когда навыбирали – в ужас пришли, кого выбрали – всех мерзавцев и краснобаев, а профессионалы стали не у дел, так что даже Ельцин и другие демократы эти процессы тихонечко свернули.

Что касается выборов в поселениях и «земствах», как любит писать Солженицын, то вот ввели у нас закон о местном самоуправлении и местных поселениях, так ведь попали в ту же ловушку, что с дореволюционными всеобщими выборами.

Как известно, тогда крестьяне в большинстве своем отрядили своими представителями тех, «у кого семьи нет и кому делать нечего», вплоть до уголовников, так ведь и сейчас на выборах в сельских поселениях кто только не побеждает: и студенты-недоучки, и судимые, и алкоголики…

Выступает Солженицын и против партийных списков, и это тоже нами опробовано в 1990-е, привела эта мера не к мифической ответственности перед народом, а к полной безответственности, поэтому сейчас вернулись к партийным спискам, чтобы у депутатов появилась ответственность хотя бы перед партией…

Вообще, та часть работы «Как нам обустроить Россию», где про демократию (которую он, безусловно, признает лучшей системой, потому что она лучшее из зол), наиболее запутана.

Он рассуждает про опыт разных стран, про демократические институты, цитирует не читанных им Монтескьё и Аристотеля… По уровню все это напоминает… как бы вам сказать….

Зайдите в Яндекс, найдите на любом из сайтов студенческих шпаргалок реферат с названием типа «Теории демократического устройства в политической философии Нового времени». Вот такой вот реферат, а точнее отрывки из такого реферата студента-третьекурсника, и представляет из себя теоретическая часть солженицынской программы.

Во всей этой главной политической работе «пророка» нет ни одной по настоящему интересной и оригинальной идеи, не читанной нами прежде у русских классиков аж позапрошлого века или в современных учебниках по политологии. Всё – либо банальности, либо, как показала практика, – совершенно вредные предложения, которые привели к катастрофе.

Источник: http://www.e-reading.life/chapter.php/1070397/21/Belyakov_Anatoliy_-_Vatnik_Solzhenicyna.html

Владимир Познер: Солженицын не был диссидентом, потому что не просил, как другие, Запад «надавить» на Советский Союз

— Владимир Владимирович, о Солженицыне, насколько мы можем судить, есть два основных мнения. Первое: это «великий писатель и патриот». Второе: это «плохой писатель и предатель Родины». К какому мнению склоняетесь вы?

— Я, безусловно, склоняюсь к первому, хотя с некоторыми уточнениями.

Не могу сказать, что Солженицын — великий писатель. Великих писателей очень мало. Например, Лев Толстой. Достоевский. Гоголь. Если говорить о русских писателях. Солженицын — большой писатель. Но не великий. Все-таки для меня есть здесь некоторый оттенок.

Что касается патриотизма, то, безусловно, для меня он патриот. Это — человек, который вернулся на Родину. Он мог никогда не возвращаться и жить себе припеваючи в Соединенных Штатах Америки.

И, кроме того, он действовал как патриот в том смысле, что считал важным говорить правду, как он ее понимал, но именно правду, указывая на менее привлекательные стороны истории своей Родины. И в этом есть безусловный патриотизм.

Патриот – это не тот, на мой взгляд, который кричит: «Ура! Ура! Ура! Ура! У нас все замечательно! Мы лучше всех! А все остальные – никто, и хуже нас». Таких у нас много. Это называется «квасной» или «ура-патриотизм».

Конечно, он был не таким, но он глубоко любил Россию. И в этом смысле, безусловно, был патриотом.

— Скажите, пожалуйста, как вы считаете, он принял перестройку и новую Россию? Об этом тоже много полярных мнений.

— К сожалению, я не имел возможности лично разговаривать с Александром Исаевичем. Очень сожалею об этом.

Когда он был жив, я пребывал в ранге не очень известного журналиста. Думаю, что сегодня, конечно, я пригласил бы его в свою программу и задал множество вопросов, которые все хотели бы задать.

Я полагаю, что он, безусловно, был сторонником тех изменений, которые произошли, главным образом, при Горбачеве и отчасти – при Ельцине. То есть, он никак не был сторонником советской системы. Это совершенно очевидно.

Но я также думаю, что — то, как пошло развитие – появление олигархов, невероятно богатых людей, которые, собственно говоря, и не заработали этих денег сами, и огромный рост нищеты, вряд ли ему это все понравилось бы. Он, безусловно, не мог быть за это.

Так что, сказать однозначно, что он принял те изменения, которые произошли, на мой взгляд, невозможно.

Думаю, что он был очень рад тому, что прекратил существование Советский Союз как коммунистическая советская система, что кончились попытки построения социалистического, а потом уже коммунистического общества. Но вряд ли он приветствовал бы то, что деньги стали играть главенствующую роль в этом самом новом обществе.

— У вас есть мнение, как бы он смотрел на сегодняшнюю Россию? Мы — не про ту, новую, которая была в 90-х, а — про нынешнюю уже, десятых годов второго тысячелетия? И на ситуацию, которая складывается вокруг России в связи с Украиной и прочими международными событиями…

— Вы знаете, очень трудно угадывать, что бы думал любой другой человек, а тем более, такой, как Солженицын.

Читайте также:  Марина деникина: как дочь белого генерала билась за честь своего отца

Думаю, что люди, которые берутся категорически говорить, что он бы думал так или эдак, на самом деле не понимают этого и в основном высказывают то, что они хотели бы, чтобы он думал, или то, что они ему приписывают.

Если они его не любят, то приписывают — так, если любят, то — эдак. Я, пожалуй, не стану ничего подобного делать…

Мне кажется, что он… наверняка был бы глубоко огорчен ситуацией с Украиной, потому что, я думаю, он считал украинцев братьями русских. И, конечно, то, что произошло и происходит, не могло его радовать.

Но больше я, пожалуй, ничего не скажу. Скорее, надо было бы спросить обо всем его вдову. Вот она ближе всех, и, наверное, могла бы сказать, что бы он думал по этому поводу.

— Хорошо. А если вернуться немножко в прошлое: а являлся ли Солженицын диссидентом в прямом смысле этого слова? Например, когда он был в США, он не пошел на прием к Рейгану и сказал, что диссидентом его назвать нельзя, но, тем не менее, мы читаем в интернете и видим, что все, кому не лень, называют его именно эти словом.

— Я бы сказал по-иному: так говорят все, кому лень думать. Или те, кто даже не знает, а что такое — быть диссидентом.

Потому что советский диссидент – это человек, который отличался не только инакомыслием по отношению к советской власти, к советскому правительству, к ЦК КПСС, но и тем, что… как бы сказать это?…

Они — диссиденты — жаловались Западу, они обращались к Западу с просьбой надавить, помочь. Причем — я не ставлю никакой знак здесь, что это хорошо или плохо. Они это делали, это было для них характерно. А Солженицын никогда этого не делал.

Солженицын стал известен благодаря тому, что его рассказ «Один день Ивана Денисовича» был опубликован в «Новом мире». Он был напечатан по инициативе Александра Твардовского (главного редактора журнала – Авт.

), автора легендарной поэмы «Василий Теркин», которого никак нельзя называть диссидентом. Твардовский тогда обратился лично к Хрущеву, и Хрущев дал добро на публикацию. Потом появился рассказ «Матренин двор».

А потом уже стали ограничивать публикации Солженицына.

Он никогда не обращался к Западу с просьбой что-то такое сделать. Он никогда не считал возможным жаловаться. Он продолжал делать свое. И, в конце концов, его просто выслали в Германию. Не посадили, как это делали часто с диссидентами, а просто хотели от него избавиться, чтобы его не было в стране.

Потом, в конце концов, Солженицын оказался в Америке. Но, опять-таки, он не пользовался своим положением, чтобы говорить какие-то очень резкие, категорически отрицательные вещи о своей стране.

И, когда изменилась ситуация в России, он тут же вернулся, как только понял, что это возможно, как только ему дали понять, что его готовы принять.

Поэтому я бы воздержался от того, чтобы назвать его диссидентом.

Это был человек самостоятельно мыслящий. Он был большим писателем, а почти все большие писатели в чем-то являются диссидентами. Они в основном обращают свое внимание на проблемы.

Поэтому, мне кажется, что очень многие судят об Александре Исаевиче, во-первых, даже не прочитав ничего Солженицына, во-вторых, ничего не зная о нем реально,и в третьих, имея очень отдаленное представление о том, а кто такие были диссиденты.

— Владимир Владимирович, можете озвучить хотя бы один вопрос, который, действительно, вы считаете главным и который вы задали бы в рамках своей программы Солженицыну?

— Я бы, наверное, задал такой вопрос: «Александр Исаевич, вот вы боролись против советской власти. Вы, как никто, показали страшные преступления, которые были совершены этой властью.

Вы в архивах нашли совершенно поразительные вещи. И отчасти благодаря вам эта власть перестала существовать и родилась новая Россия. Скажите мне, пожалуйста, как вы относитесь к этой новой России?».

Вот что бы я его спросил.

— А уточните, пожалуйста, какой смысл вы вкладываете в свои слова: «Из-за вас эта страна перестала существовать»?

— Ну, как? Я сказал «отчасти». Все-таки он был одним из тех, кто своей работой, то есть тем, что писал, влиял сильно на общественное мнение.

Я очень хорошо помню — когда «Новый мир» (это был самый популярный ежемесячный литературный журнал) вышел с «Одним днем Ивана Денисовича», это была бомба абсолютная.

Вся страна читала взахлеб, потому что до этого никогда и нигде ничего не печаталось о лагерях.

И с этого момента эта литература вообще стала просто развиваться. Но она началась-то с Солженицына.

«Матренин двор» произвел ничуть не меньшее впечатление. Ну, и далее, и далее.

То есть — Солженицын в значительной степени изменил то, как люди думали о советской власти, изменил отношение людей к советской власти, не всех, разумеется, но очень многих. Он раскрыл для них то, что было им до этого неизвестно. И это, конечно же, поривело к тому, что и произошло.

— Спасибо вам большое, Владимир Владимирович, что нашли для нас время.

ЧИТАЙТЕ ТАКЖЕ

Уникальный исторический выпуск «Комсомольской правды». К 100-летию Александра Солженицына. Размышления эпохи: «Как нам обустроить Россию»

Не пропустите! 11 декабря, в день столетия классика русской литературы, нобелевского лауреата Александра Солженицина, газета «Комсомольская правда» вновь повторит издание его знаменитой статьи — «Как нам обустроить Россию».

Она была напечатана в «Комсомолке» в сентябре 1990 года. До крушения СССР оставалось больше года. Но Солженицын уже уверенно предсказал в этой статье и распад Советской Империи, и раздрай национальных республик, и дальнейшие русские катастрофы.

И начертил пути — как из этой разрухи выйти (подробности).

Александр Солженицын. Как нам обустроить Россию

Полный текст статьи, опубликованной в брошюре к газете «Комсомольская правда» от 18 сентября 1990 года, можно прочитать здесь.

Источник: https://www.kompravda.eu/daily/26918/3965264/

Как нам обустроить «титаник»

Со времени публикации статьи Александра Солженицына «Как нам обустроить Россию» прошло десять лет. Время подвести кое-какие итоги.

1. НЕПОСИЛЬНЫЕ СООБРАЖЕНИЯ

Главная проблема России в том, что она одна. Помните анекдот про раввина, который давал советы по куролечению? Сначала рекомендовал рассыпать зерно кружочками, потом квадратиками, потом все куры передохли. Раввин очень об этом жалел. У него еще столько было рецептов!

Так вот: выбрать в наши времена единственно верный путь обустройства России возможно только методом проб и ошибок. Для этого надо несколько Россий. Обустраиваем и сравниваем.

Частичным решением проблемы было бы создание компьютерной стратегии «Обустройство России» вроде известного «Счастливого острова» или «Цезаря» — но не совсем понятно, как ввести в игру фактор российской непредсказуемости. Он никак не программируется.

Статья Александра Солженицына «Как нам обустроить Россию. Посильные соображения» была опубликована 27-миллионным тиражом в сентябре 1990 года — сначала в «Комсомольской правде», потом несколько раз брошюрой. Датирована статья июлем. Математик Солженицын умеет компактно располагать материал.

Его работа делится на разделы: «Ближайшее» и «Подальше вперед»; каждый раздел разбит на пятнадцать главок — «А что есть Россия?», «А сами-то мы каковы?», «И чем может обернуться» и пр. Такой способ организации текста представляется нам оптимальным. Ни на какие собственные посильные соображения насчет обустройства России мы не отваживаемся.

Речь идет лишь о попытке анализа основных солженицынских предложений с десятилетней дистанции.

2. НАЗВАНИЕ

Более популярной статьи во все перестроечное время (условно ограничиваемое периодом 1985 — 1991 гг.) не было. Ее выхватывали друг у друга, изучали в школах, ругали, хвалили и, что самое невероятное, — читали.

На фоне тогдашней разоблачительной публицистики, то надрывно-истеричной (а-ля сегодняшняя «Новая газета»), то глумливо-издевательской (а-ля сегодняшний «МК»), текст Солженицына казался очень труден для восприятия и попросту скучен — и однако ж масштаб имени и масштаб ожиданий сделали свое дело. Статью прочли, а название ее вошло в пословицу.

Об этом названии многие оппоненты Солженицына отзывались опять-таки не без глума: не в силах придраться к содержанию (или не желая лезть в такие скучные материи, как национальный вопрос и сельское хозяйство), они придирались к вывеске. Так, видный структуралист и большой остряк А.

Жолковский выразился в том смысле, что сам глагол «обустроить», отсутствующий даже у Даля, вызывает ассоциации с чем-то жалким, временным, вроде латания дыр ветошью. Не перестроить, а обустроить: кое-как обжиться, обернуть, как ногу портянкой… Я не структуралист, и мне нравится.

Мне как раз кажется, что в глаголе «обустроить» есть что-то домашнее, уютное: вроде как обстроиться, обзавестись подушечками, рюшечками, плюшечками…

И вообще, плохое название в народ не уйдет. Это — ушло: сработали, конечно, и тираж, и слава, но ведь и песни «Мумий Тролля» у нас ого-го как тиражируются, и Земфира звучит со всех лотков, а цитаты из их текстов в повседневную речь не торопятся.

Названия «Как нам обустроить…» (требуемое вписать) плодились грибными темпами. Самый экзотический вариант, который я помню, — «Как нам обустроить кроличий домик». Хочется надеяться, что с кроликами получилось лучше, чем с Россией. Жалко все-таки.

Надолго замолчавшего в застолье выводили из задумчивости непременным вопросом: «Что, соображаешь, как обустроить Россию?» Про уверенного говорили, что он знает, как обустроить Россию.

Собственная моя жена, распределяя тришкин кафтан общей зарплаты по статьям семейного бюджета, спрашивает со вздохом: «Ну, и как же нам обустроить Россию?» В общем, если бы статья могла икать, она бы только это и делала.

3. КАК НАМ ПАХАТЬ

В названии солженицынской статьи меня смущает только одно слово: «нам». Слово это в России вообще традиционно нелюбимо, особенно в посткоммунистические времена: стоит оратору сказать «мы», «нам» — его одергивают: говорите за себя! Выражение «мы пахали» хрестоматийно, как и название замятинской антиутопии.

Источник: https://www.kommersant.ru/doc/2287817

Ссылка на основную публикацию
Adblock
detector