Как ежов отомстил шолохову за соблазнение своей жены

1 мая отмечал день рождения Николай Ежов (1895-1940), сталинский нарком, заслуживший в силу маленького роста и деяний прозвище «кровавый карлик». 

Как Ежов отомстил Шолохову за соблазнение своей жены

Ежов, как известно, был осужден, расстрелян и реабилитации не подлежит. Ему вменили ряд ходовых для проштрафившегося партийца 1930-ых статей УК и одну эксклюзивную.

Обычные статьи: 58-1 «а» — измена Родине в форме шпионажа; 58-5 — склонение иностранных государств к войне с СССР; 19-58, пункты 2 и 8 — подготовка к вооруженному восстанию и террористическому акту; 58-7 – вредительство; 136 «г» — умышленное убийство с целью скрыть другое преступление. Эксклюзивная: 154 «а» — гомосексуализм.

В истории Ежов остался единственным высокопоставленным партийцем, которого осудили за мужеложство. 

Вот об этом и поговорим.

Прежде всего, остановимся на том, а был ли Ежов гомосексуалистом? Мало ли что накидывает сталинское правосудие, методы которого известны и далеки от демократических. Врагов всегда стремились опорочить по линии бытового разложения. Может быть, но, вот опять же, данную статью применили только к Ежову и только потому… что завел он эту тему сам.

Следователей половая жизнь бывшего наркома не интересовала, однако, Ежов стал откровенничать, называя имена, пароли, явки, вовлекая в страшную пляску других фигурантов. Можно предположить, что Ежов надеялся переформатировать следствие и уйти от обвинений в предательстве. В таком случае он просто лопух, не учитывающий нравов ведомства, которое сам же и возглавлял.

Ежову просто навесили лишнюю статью и все.

На суде Ежов признал только гомосексуализм, другие обвинении отрицая.

Как Ежов отомстил Шолохову за соблазнение своей жены

Ареста опальный нарком ждал давно, активно спиваясь, что не преминул отметить сам Иосиф Виссарионович:

«…Разложившийся человек. Звонишь к нему в наркомат — говорят: уехал в ЦК. Звонишь в ЦК — говорят: уехал на работу. Посылаешь к нему на дом — оказывается, лежит на кровати мертвецки пьяный».

По показаниям племянника Виктора Бабулина 8 апреля 1939 года плавно перетекший в 9 апреля Ежов провел так:

«8 апреля я был дома один, мне позвонили по телефону, я подошел к трубке — звонил Ежов. Он сказал мне, что Анатолий (еще один племянник Ежова, — прим. авт.) приходит домой теперь поздно, а он плохо себя чувствует. Попросил приехать к нему, одновременно захватить водки. Я купил четвертинку водки и поехал к Ежову.

Пообедав с Ежовым, я поехал заниматься, а он остался дома. После занятий я приехал домой, было около часу ночи. Через несколько минут ко мне позвонил Ежов, что он один дома — Анатолий еще не возвратился с работы. За мной он послал машину и просил меня, чтобы я приехал к нему. Я приехал к Ежову около двух часов ночи. Он был сильно пьян.

Я спросил его, чего он так напился. Ежов ответил мне, что захотел выпить и выпил. Перед ним стояло выпитых 8 бутылок пива. Больше Ежов не разговаривал со мной, а бросил в меня рыбой, потом облил пивом и начал всячески ругать. Я спросил у Ежова, что я ему сделал плохого, за что он так ругается. Вместо ответа он подошел ко мне и ударил два раза кулаком по лицу.

После того, как он немного успокоился, я ушел спать. Ежов пришел в спальню, стащил с меня одеяло и снова ударил еще несколько раз по голове, упрекая меня в том, что я не имею никаких принципов и воли. Я соскочил с дивана и собирался тут же уйти домой, но Ежов закрыл дверь и не пустил меня.

Через некоторое время Ежов успокоился и перешел к высказыванию своих обид против руководителей партии и советского правительства».

10 апреля Ежова взяли. А уже 24 он накатал подробные показания насчет своих нестандартных сексуальных пристрастий, в первых же строках письма именуя педерастию, давним своим пороком, относя ее начало к 15-летию. Тогда закончивший три класса начальной школы Ежов попал в ученики портного. Первыми его половыми партнерами стали более старшие товарищи по портновской мастерской. 

Как Ежов отомстил Шолохову за соблазнение своей жены

Продолжилось все в другой закрытой мужской корпорации – царской армии.

«Помимо одной случайной связи с одним из солдат нашей роты у меня была связь с неким Филатовым, моим приятелем по Ленинграду с которым мы служили в одном полку. Связь была взаимноактивная, то есть «женщиной» была то одна, то другая сторона. Впоследствии Филатов был убит на фронте».

До этого момента показания Ежова не конкретны, но вот он доходит до года 1919 и начинает сдавать партнеров, услужливо подсказывая, где их можно найти.

«В 1919 году я был назначен комиссаром 2 базы радиотелеграфных формирований. Секретарем у меня был некий Антошин. Знаю, что в 1937 году он был еще в Москве и работал где-то в качестве начальника радиостанции. Сам он инженер-радиотехник. С этим самым Антошиным у меня в 1919 году была педерастическая связь взаимноактивная».

Одним из первых, кого чекисты арестовали в результате показаний Ежова, стал Иван Дементьев, помощник начальника охраны Ленинградской фабрики «Светоч». Связь их началась еще в 1924, когда обоих отправили работать в Семипалатинск. 

Продолжилась любовь в 1938, когда Ежова уже сняли с поста Наркома внутренних дел. Дементьев гостил у него и в октябре, и в ноябре, став свидетелем переживаний Ежова по поводу самоубийства жены, о коем при случае поговорим, а сейчас не об этом. По словам Дементьева Ежов находился в состоянии полного разброда, осаживая себя в ожидании ареста водкой.  

Дементьев был готов сотрудничать со следствием, рассказывая, как и каким образом, он гулял с Ежовым без штанов, но… его осадили сообщением: «Это нас мало интересует. Вы скрываете основную свою вражескую работу, к которой вас привлек Ежов».

Вслед за Дементьевым арестовали Якова Боярского-Шимшелевича, с которым Ежов эпизодно рассекал в 1925, в Оренбурге. Тогда Яков был председателем Казахского облпрофсовета и жил с Ежовым в одной гостинице. Едва к нему приехала жена, мужские забавы были оставлены. 

Как Ежов отомстил Шолохову за соблазнение своей жены ЯКОВ БОЯРСКИЙ-ШИМШЕЛЕВИЧ

Яков и думать забыл о Ежове, карабкаясь по культурной лестнице. О нем, как о председателе РАБИСа положительно отзывался Михоэлс. В июле 1937 Боярский достиг карьерного пика, стал директором МХАТа, на коем посту конфликтовал со Станиславским и пытался вернуть в театр Михаила Булгакова. В июле 1939 его арестовали. 2 февраля 1940 года расстреляли (за два дня до Ежова). В 1956 реабилитировали. 

После Боярского Ежов упомянул Филиппа Голощекина, сексуально найденного им в 1925, в Казахстане. Это был видный деятель, один из организаторов расстрела царской семьи и коллективизации, спровоцировавшей в Казахстане голод. Голощекина арестовали в октябре 1939, два года томили под следствием и расстреляли только глубокой осенью 1941. 

Как Ежов отомстил Шолохову за соблазнение своей жены ФИЛИПП ГОЛОЩЕКИН

Расстреляли и начальника военторга Ленинградского военного округа Владимира Константинова. Это был друг ежовской юности, но коротко они сошлись в 1938.

Ежов показывал:

«Несколько позже, тоже в 1938 г. были два случая педерастии между мной и Константиновым. С Константиновым я знаком с 1918 г. по армии. Работал он со мной до 1921 г. После 1921 г. мы почти не встречались. В 1938 г. он по моему приглашению стал часто бывать у меня на квартире и два или три раза был на даче.

Приходил два раза с женой, остальные посещения были без жен. Оставался часто у меня ночевать. Как я сказал выше, тогда же у меня с ним были два случая педерастии. Связь была взаимноактивная. Следует еще сказать, что в одно из его посещений моей квартиры вместе с женой я и с ней имел половые сношения».

Если сексуальные откровения Дементьева следователи слушать не стали, то Константинова выслушали. И вот что он поведал, отметая от себя подозрения в педерастии. 

Почти все его встречи с Ежовым сопровождались пьянкой. На одну из них Константинов зачем-то притащил жену. Напоив товарища до бесчувствия, Ежов женщину изнасиловал.

Однако, на следующий день Константинов опять пошел к другу в гости. Опять напился и спать лег.

«Едва я разделся и лег в кровать, смотрю, Ежов лезет ко мне и предлагает заняться педерастией. Меня это ошеломило и я его оттолкнул, он перекатился на свою кровать. Только я уснул, как что-то почувствовал во рту. Открыв глаза, вижу Ежов сует мне в рот член. Я вскочил, обругал его и с силой отшвырнул от себя, но он снова полез ко мне с гнусными предложениями».

  • Обвинения в педерастии Константинов отмел, но его все равно расстреляли, причем раньше, чем Ежова. 
  • Таковы печальные финалы любовников наркома.
  • Тема не закрыта, мы еще будем о нем говорить.

Источник: https://ygashae-zvezdu.livejournal.com/194045.html

Неизвестный роман Шолохова — Журнал "Огонёк" — Издательский Дом КоммерсантЪ

Как Ежов отомстил Шолохову за соблазнение своей жены

Биография наркома внутренних дел Николая Ежова, человека, руками которого осуществлялся террор кровавого 37-го, готовится к выходу в издательстве «Захаров». Исследование Алексея Павлюкова опирается на колоссальный архивный массив — чем и отличается от прежних книг о сталинском наркоме — и придает гласности неизвестные факты из его жизни. «Огонек» публикует главу из новой книги — о семейной жизни Николая Ежова

АЛЕКСЕЙ ПАВЛЮКОВ

Как Ежов отомстил Шолохову за соблазнение своей жены

Евгения Соломоновна Фейгенберг (Хаютина — по первому мужу, Гладун — по второму) родилась в Гомеле в 1904 году, то есть была на девять лет моложе Ежова. Поженились они в 1931 году. Первое время, не сумев еще избавиться от холостяцких привычек, он частенько возвращался домой лишь под утро, предпочитая обществу жены дружеские пирушки в компании своих приятелей.

Как отмечал Исаак Бабель, близко знавший Евгению Соломоновну, «супружеская жизнь Ежовых первого периода была полна трений и уладилась не скоро». Возможно, это произошло с появлением в семье приемной дочери Натальи. В отсутствие своих детей супруги решили взять на воспитание ребенка из дома младенца.

Маленькая Наташа сразу стала главным человеком в семье, и, конечно, совместные заботы о ней сильно сблизили приемных родителей…

Свободное время супруги Ежовы предпочитали проводить в компании друзей и знакомых.

Усилиями Евгении Соломоновны их квартира превратилась в своего рода светский салон, где помимо подчиненных Ежова, работников аппарата ЦК, а в дальнейшем — чекистов, можно было встретить видных партийных функционеров — А Н. Поскребышева, А В. Косарева, Р И.

Эйхе, журналистов, писателей, деятелей искусства. Гостей всегда ждал богатый стол, обильная выпивка и непринужденная обстановка, позволяющая приятно провести время, попеть и потанцевать.

Как Ежов отомстил Шолохову за соблазнение своей жены

Придя домой, Ежов рассказал о случившемся жене. В конце концов Ежов спросил, не стоит ли им и в самом деле развестись. Однако Евгения Соломоновна с этим категорически не согласилась. Выразив убеждение, что все обойдется, она посоветовала Ежову при случае напомнить Сталину их разговор и заявить о своем полном доверии жене и нежелании развода.

С того времени спокойной жизни супругов Ежовых пришел конец. Хотя Евгения Соломоновна и убеждала мужа, что все обойдется, сама она в этом уверена, по-видимому, не была, и охватившее ее беспокойство стало проявляться даже внешне. Ей все время нужно было о чем-то говорить, чем-то заниматься — только так можно было отвлечься и забыться, хотя бы на какое-то время.

Возможно, одним из способов уйти от тягостных мыслей стал приключившийся как раз в это время ее роман с М А. Шолоховым, еще больше осложнивший отношения в семье.

Как уже говорилось, у Евгении Соломоновны, особенно в прежние годы, было довольно много поклонников, и некоторым из них удавалось добиться взаимности. Известно, например, о ее близких отношениях с писателем И Э. Бабелем, исследователем Арктики О Ю.

Шмидтом, да и сам Ежов сумел расположить к себе будущую супругу задолго до официального оформления их союза. Правда, выйдя в третий раз замуж, Евгения Соломоновна уже не позволяла себе прежних вольностей.

В противоположность этому Ежов и в этом браке вел себя довольно свободно, не упуская возможности приударить за любой мало-мальски привлекательной женщиной, оказавшейся в поле его зрения.

Зинаида Гликина, близкая подруга Евгении Соломоновны, вспоминала позднее: «Он готов был установить интимную связь с любой, хотя бы случайно подвернувшейся женщиной, не считаясь ни со временем, ни с местом, ни с обстоятельствами. От Хаютиной-Ежовой мне известно, что Н И.

Ежов в разное время в безобразно пьяном состоянии приставал, пытаясь склонить к сожительству, ко всем женщинам из обслуживающего его квартиру персонала». «Знаю со слов Хаютиной-Ежовой, — продолжала Гликина, — что он использовал свою конспиративную квартиру по линии НКВД на Гоголевском бульваре как наиболее удобное место для свиданий и интимных связей с женщинами».

Читайте также:  Почему русские считали зеленые глаза некрасивыми

Евгения Соломоновна как могла боролась с супружеской неверностью мужа и ее последствиями.

Когда в 1936 году одна из знакомых Ежова забеременела от него, Евгения Соломоновна с помощью своих связей в Наркомате здравоохранения помогла ей сделать аборт (в то время они уже были запрещены).

В конце концов она, видимо, смирилась с легкомысленным поведением мужа и уже не так болезненно реагировала на него, как в начале их совместной жизни, особенно если не видела в этом опасности для их брака.

Однако летом 1938 года супруги словно поменялись ролями, и уже не Ежов, а сама Евгения Соломоновна предстала в образе разрушительницы семьи. Она познакомилась с М А.

Шолоховым, по-видимому, в феврале 1938 года, когда тот приезжал в Москву жаловаться на бесчинства чекистов в его родном Вешенском районе.

После беседы в наркомате Ежов пригласил Шолохова к себе на дачу, где и произошла встреча знаменитого писателя с женой не менее знаменитого сталинского наркома.

В середине августа 1938 года Шолохов в очередной раз оказался в Москве и вместе с писателем А А. Фадеевым заехал в редакцию к Евгении Соломоновне, после чего они втроем отправились обедать к Шолохову в гостиницу «Националь».

Домой Евгения Соломоновна приехала в тот день поздно вечером.

Ежов уже вернулся с работы и был очень недоволен, когда узнал, как она проводила время, тем более что из поведения жены ясно следовало, что ухаживания Шолохова не оставили ее равнодушной.

На следующий день Шолохов снова был в редакции, опять они, теперь уже вдвоем, отправились в «Националь», но на этот раз одним только обедом в гостиничном номере дело не ограничилось.

Прослушиванием номеров в гостиницах занималось 1-е отделение Отдела оперативной техники.

Накануне того дня, когда Евгения Соломоновна пришла в гости к Шолохову, одна из стенографисток, подсоединившись к гостиничному номеру писателя и узнав его по голосу, запросила у руководства санкцию на дальнейшее прослушивание. Начальник Отдела оперативной техники М С.

Алехин связался с начальником Секретно-политического отдела А С. Журбенко и, получив от него подтверждение целесообразности контроля, распорядился продолжать прослушивание.

Поэтому, когда на следующий день ничего не подозревающие Евгения Соломоновна и Шолохов оказались в номере писателя, их свидание было добросовестно запротоколировано, причем фиксировались не только произносимые слова, но и то, что, по мнению стенографистки, в этот момент происходило («идут в ванную», «ложатся в постель» и т д.).

Ознакомившись на следующий день с представленной ему записью, М С. Алехин сразу же направился на доклад к Ежову. Свидетелем реакции Ежова на случившееся стала подруга Евгении Соломоновны З Ф. Гликина.

Вот что она потом рассказывала: «На другой день [после свидания с Шолоховым] поздно ночью Хаютина-Ежова и я, будучи у них на даче, собирались уж было лечь спать. В это время приехал Н И. Ежов. Он задержал нас и пригласил поужинать с ним. Все сели за стол.

Ежов ужинал и много пил, а мы только присутствовали как бы в качестве собеседников.

Далее события разворачивались следующим образом. После ужина Ежов в состоянии заметного опьянения и нервозности встал из-за стола, вынул из портфеля какой-то документ на нескольких листах и, обратившись к Хаютиной-Ежовой, спросил: «Ты с Шолоховым жила?»

После отрицательного ее ответа Ежов с озлоблением бросил его [т е. документ] в лицо Хаютиной-Ежовой, сказав при этом: «На, читай!»

Как только Хаютина-Ежова начала читать этот документ, она сразу же изменилась в лице, побледнела и стала сильно волноваться. Я поняла, что происходит что-то неладное, и решила удалиться, оставив их наедине.

Но в это время Ежов подскочил к Хаютиной-Ежовой, вырвал из ее рук документ и, обращаясь ко мне, сказал: «Не уходите, и вы почитайте!» При этом Ежов бросил мне на стол этот документ, указывая, какие места читать.

Взяв в руки этот документ и частично ознакомившись с его содержанием… я поняла, что он является стенографической записью всего того, что произошло между Хаютиной-Ежовой и Шолоховым у него в номере.

После этого Ежов окончательно вышел из себя, подскочил к стоявшей в то время у дивана Хаютиной-Ежовой и начал избивать ее кулаками в лицо, грудь и другие части тела. Лишь при моем вмешательстве Ежов прекратил побои, и я увела Хаютину-Ежову в другую комнату.

Через несколько дней Хаютина-Ежова рассказала мне, что Ежов уничтожил указанную стенограмму».

Как Ежов отомстил Шолохову за соблазнение своей жены

Что точно произошло, неизвестно, но секретарь Ежова С А. Рыжова упоминала позднее, ссылаясь на домработницу Ежовых, что в ЦК ВКП(б) на имя Сталина поступило будто бы заявление о троцкистском прошлом Евгении Соломоновны.

Вероятно, именно в связи с этим Сталин вновь поставил перед Ежовым вопрос о разводе и на этот раз, судя по всему, в более категоричной форме. Во всяком случае, Ежов уже вполне серьезно предложил жене развестись, и это предложение привело ее в состояние глубочайшей депрессии.

Не имеет смысла жить, сказала она своей подруге Зинаиде Орджоникидзе, если ей политически не доверяют.

В середине сентября 1938 года, в связи с сильным душевным расстройством жены, Ежов отправил ее на лечение в один из крымских санаториев. Спустя некоторое время Евгения Соломоновна прислала ему оттуда письмо-исповедь, в котором подводила итог всей прожитой жизни, а заодно опровергала обвинения, выдвинутые в ее адрес.

«Колюшенька, — писала она, — в Москве я была в таком безумном состоянии, что не могла даже поговорить с тобой. А поговорить очень хочется. Хочется подвести итог нашей совместной, и не только совместной, а своей жизни, потому что чувствую, что жизнь моя окончена. Не знаю, хватит ли сил все пережить.

Очень тебя прошу, и не только прошу, а настаиваю, проверить всю мою жизнь, всю меня. Я не могу примириться с мыслью о том, что меня подозревают в двурушничестве, в каких-то несодеянных преступлениях. Очень это незаслуженно, и так меня подкосило, что чувствую себя живым трупом».

«За что же, Коленька, я обречена на такие страдания, которые человеку и придумать трудно… Сильно, очень сильно любя тебя, потерять тебя и остаться одной, запятнанной, опозоренной, живым трупом.

Все время голову сверлит одна мысль: зачем жить? Какую свою вину я должна искупить такими нечеловеческими страданиями… Прошу тебя, умоляю — проверь все. Ведь ты можешь и обязан это сделать. Ради меня, ради Натуси, ради себя самого, наконец.

Ведь ты как-то за меня отвечаешь. Ведь при тебе только я начала сознательно относиться к политической жизни, начала читать, разбираться. Как, какими словами передать тебе всю боль мою, мою обиду? Одиночество беспросветное, мрак кругом.

Может ли один человек столько вытерпеть? Оказывается, может, к сожалению. Лучше бы умерла от жесточайших мук физических.

А потерять тебя, тебя, которого я выходила во время болезни как маленького, которому отдала все лучшее, что имела, а в результате принесла страдания… А как мне хотелось хоть чем-нибудь сделать тебе хорошее… Если еще живу, то только потому, что не хочу тебе причинять неприятности, хватит с тебя.

Понимаю тебя, не сержусь и люблю так, как никогда не любила, хоть и всегда молилась на тебя за твою скромность, преданность партии и тов. Сталину.

Если бы можно было хоть пять минут поговорить с этим дорогим мне до глубины души человеком. Я видела, как чутко он заботился о тебе, я слышала, как нежно он говорил о женщинах. Он поймет меня, я уверена.

Он почувствует. Он не может ошибиться в человеке и дать ему потонуть…

Так тяжело, что нет сил писать. Как я одинока и как незаслуженно глубоко несчастна. А дальше что? Страшно подумать. Мечусь по комнатам, хочется кричать, бежать. Куда? К кому? Кто поверит? Ты должен проверить все, молю тебя.

Женя».

Получив это письмо, Ежов вызвал жену в Москву, решив, видимо, что в том состоянии, в каком она находится, опасно оставлять ее надолго без присмотра.

29 октября 1938 года Ежов поместил жену в расположенный на окраине Москвы санаторий им. Воровского, специализирующийся на лечении заболеваний нервной системы.

19 ноября 1938 года около шести часов вечера лечащий врач зашла к Евгении Соломоновне и обнаружила ее спящей. Это показалось странным, так как в это время она обычно не спала. При попытке разбудить ее выяснилось, что сделать это невозможно.

Зрачки были сужены, вяло реагировали на свет, отсутствовала реакция на укол.

В течение двух дней врачи боролись за жизнь пациентки, однако их усилия успехом не увенчались, и 21 ноября 1938 года в 19 часов 55 минут Евгения Соломоновна, не приходя в сознание, скончалась. Как определило вскрытие, смерть наступила от двустороннего воспаления легких, возникшего в связи с отравлением люминалом.

РИА НОВОСТИ; ИТАР-ТАСС; ИЗ АРХИВА «ОГОНЬКА»

Источник: https://www.kommersant.ru/doc/2298505

Смертельный роман: как писатель Шолохов соблазнил жену Ежова

Это была совершенно случайная, ни к чему не обязывающая любовная история, которая могла окончиться бедой. Знаменитый советский писатель Шолохов соблазнил жену страшного наркома внутренних дел Ежова, Евгению Хаютину, — с таким же успехом он мог положить в свою кровать кобру.

Они познакомились 80 лет назад, зимой 1938-го, на ежовской даче, когда нарком пригласил Шолохова в гости. Продолжение случилось летом: он снова был в Москве, она заглянула к нему в гостиницу «Националь». Потом жена наркома приехала туда во второй раз, тут-то всё и произошло — а прослушка тщательно зафиксировала каждое их слово и каждый скрип кровати.

Подруга Хаютиной случайно оказалась у них на даче, когда Ежов приехал из Москвы с этой папкой. Позже, на допросе в НКВД, когда Ежов уже был арестован, она описала страшный семейный скандал, крики, рукоприкладство. Незадолго перед этим Сталин долго разговаривал с Ежовым, поминал троцкистские связи его жены, советовал ему развестись. Но было уже поздно: Ежов понимал, что он обречён.

Как Ежов отомстил Шолохову за соблазнение своей женыwikipedia.org

Климент Ворошилов, Вячеслав Молотов, Иосиф Сталин и Николай Ежов

Троих людей свёли случай, усердие ежовских подчинённых и шолоховский норов: зимой 1938-го писатель примчался в Москву, спасаясь от местного НКВД, устроившего за ним охоту. Он был авантюристом и не боялся риска, а чекистов злили его независимость и длинный язык.

Шолохов не боялся ходить над пропастью: в молодости его приговорили к расстрелу, и мы так и не знаем, за что. Небольшой срок, на который заменили высшую меру, будущий писатель отбывал под Москвой, тогда он и завязал свои первые литературные связи.

О том, написал ли он «Тихий Дон», продолжат спорить до тех пор, пока будут читать этот великий роман, — но человеком Шолохов был отчаянным. Связь с женой Ежова равнялась смертному приговору, ему было на это наплевать.

А Ежов и его жена к этому времени очень сильно боялись. Он пил, она всё глубже погружалась в нервное расстройство — страшный конец был неминуем, но в него не хотелось верить. Известно сталинское присловье конца сороковых: «У чекиста есть два пути — или на повышение, или в тюрьму».

В тридцатые годы путь был один — выполнить план по смертям и встать к стенке. Ежов зачистил аппарат НКВД от людей своего предшественника Ягоды, теперь подходил его черёд. Ещё недавно Сталин ласково называл Николая Ежова «Ежевикой», а теперь он расспрашивал его о дружбе с репрессированными.

Жизнь подходила к концу, за чрезмерное палаческое усердие надо было платить.

Как Ежов отомстил Шолохову за соблазнение своей женыwikipedia.org

Евгения Хаютина

Евгения Хаютина, легкомысленная, любвеобильная и простодушная женщина, вышла за него замуж после курортного романа. В делах мужа она не участвовала, того, что её ждало, сумела избежать. Когда она лежала в санатории для нервнобольных, Ежов передал ей яд, и 21 ноября 1938 года она отравилась. 10 апреля 1939-го арестовали Ежова, 4 февраля 1940-го он был расстрелян.

Михаил Шолохов пережил их обоих надолго. Он жил счастливо, богато и очень сильно пил, заливая спиртным страхи молодости, когда он часто рисковал головой.

Источник: https://news.ru/culture/smertel-nyj-roman/

Товарищу Сталину про интимную связь Шолохова с женой тов. Ежова

Из письма писателя М.Шолохова И.В.Сталину (16 февраля 1938 года):

Дорогой т. СТАЛИН!За две встречи с Вами я не смог последовательно и связно рассказать обо всем, что творилось раньше в крае и что происходит в настоящее время. Разрешите сейчас рассказать обо всем этом.Вы знаете, т.

Сталин, что группа вешенских коммунистов стяжала себе плохую славу у Шеболдаева и его окружения. Только теперь стала ясна причина вооружавшая Шеболдаева на борьбу с нами: мы мешали ему вредить, он мешал нам честно работать…

Шеболдаев советовал переменить местожительство, ближайшие соратники его не таясь говорили, что Шолохов — кулацкий писатель и идеолог контрреволюционного казачества, вешенские шеболдаевцы каждое мое выступление в защиту несправедливо обиженного колхозника истолковывали как защиту кулацких интересов, а нач. РО НКВД Меньшиков, используя исключенного из партии в 1929 г.

троцкиста Еланкина, завел на меня дело в похищении у Еланкина… «Тихого Дона». Брали, что называется, и мытьем и катаньем!После того, как в 1934 г. я рассказал Вам, т. Сталин, о положении в колхозах Северного Дона, о нежелании крайкома исправлять последствия допущенных в 1932-33 г.г. перегибов, после решения ЦК об оказании помощи колхозам Северо-Донского округа, — Меньшиков, Киселев и др.

окончательно распоясались. Меньшиков установил систему подслушивания телефонных разговоров, происходивших между мною и Луговым, завел почти неприкрытую слежку за нами; вкупе с Киселевым и др. они стали на бюро РК открыто срывать любое хозяйственное или политическое предложение, исходившее от Лугового или меня. Работать стало невозможно…

Читайте также:  Как инвалиды сумели отбить соловецкий монастырь в 1854 году

https://www.youtube.com/watch?v=JQJxQ_SByjQ

Тройка шеболдаевских порученцев, ведя безпринципную борьбу с нами, не брезговали ничем. Летом 1936 г. они стали посылать на мое имя и на имя моей жены гнусные анонимки, порочащие меня как коммуниста и человека. Как-то я сказал об этом, и Тимченко, улыбаясь, предложил свои услуги, чтобы расследовать это дело и найти автора письмишек.

Я отказался от его услуг, будучи твердо убежденным, что именно он является автором этих нечистоплотных произведений…Отношения наши к тому времени настолько определились, что когда Тимченко попросил сообщать ему, куда я еду, якобы для того, чтобы принимать какие-то меры охраны, я, смеясь, ответил поговоркой: «Избавь боже от таких друзей, а с врагами сам управлюсь».

Что уж тут было в кулак шептать…С 1936 г. дело пошло быстрее. Подвернулся случай расчитаться с нами простым и безопасным способом — началось по краю выкорчевыванье врагов…11 июня на краевой партконференции Шацкий сказал мне: — «Сидят твои друзья, Шолохов. Показания на них сыпят вовсю! Но по Вешенской это — только начало… Там будут интересные дела.

Вешенская еще прогремит на всю страну!» Я ответил ему, что арест Лугового и Логачева ошибка, но вернее всего, — действия врагов. Шацкий, смеясь, спросил: — «Это не в мой ли огород камешек? Слушай, не выйдет! Я проверен. Можешь судить уж по одному тому, что меня брал к себе на ответственную работу Н. И. Ежов, и Евдокимов с огромным трудом выпросил меня у ЦК».

В конце июля член партии, красный партизан в прошлом, Тютькин И. при встрече, волнуясь, сообщил мне, что его сын Тютькин А.

работающий секретарем Вешенского РО НКВД слышал, как Тимченко, допрашивая арестованного казака — участника окружного казачьего хора, созданного врагами народа Касиловым и Лукиным, вынуждал арестованного дать показания на меня, будто бы я уговаривал этого казака совершить покушение на кого-либо из членов правительства при поездке хора в Москву.

Я имел неосторожность сообщить об этом возмутительном случае секретарю РК Капустину. Ровно через два дня после моего разговора с Капустиным Тютькин А. был арестован, как враг народа. До сих пор содержится в Миллеровской тюрьме…Красюков, с арестом которого начался открытый поход против вешенцев, был отправлен через Миллерово в Ростов, во внутреннюю тюрьму УНКВД. 23/11-36 г.

его арестовали, с 25/11 начались допросы. На первом же допросе продержали 4 суток подряд. В течение 96 часов ему дали поесть два раза. Не спал он за это время ни минуты.

О чем спрашивали сменявшиеся по очереди следователи — лейтенанты Топильский, Марков и сержант Бобров? Заставляли показывать на «троцкиста» Слабченко, на Корешкова, вымогали показания о вражеской работе, которую Красюков, якобы, вел. С января 1937 г. начали допрашивать обо мне, о Луговом, о Логачеве.

Через короткие передышки, измерявшиеся часами, снова вызывали на допрос и держали в кабинете следователя по 3–4-5 суток подряд. Следователи в один голос говорили, что Луговой и Логачев арестованы, что они уже дали показания, грозили расстрелом, морили безо сна. Не добившись желательных им показаний, 17/3-37 г. Красюкова бросили в карцер — каменный мешок 2 метра длинины[10] и полутора м.

ширины, сырой, абсолютно темный. Спал на голом полу. Пробыл в карцере 22 суток. И снова истощенного, замученного, еле державшегося на ногах под руки притащили в следовательский кабинет, и снова допрашивали по 3–4 суток. 25/4 вызвал нач. отделения СПО капитан Осинин. Короткий разговор:«— Молчишь? Не даешь показания, сволочь? Твои друзья сидят. Шолохов сидит.

Будешь молчать — сгноим и выбросим на свалку, как падаль!»Допрашивали, не разрешая садиться. Стоял до тех пор, пока держали ноги, потом ложился на пол и поднять не могли уже никакими пинками.

Не было такого издевательства, которому Красюкова не подвергали бы: неслыханные ругательства, плевки, отказ выпускать в уборную, допросы с запрещением садиться по полсуток, допросы без сна по 3–5 суток, голод, — вот что входило в систему следствия.

После того, как следователи убедились в том, что из Красюкова выжать желательных для них показаний не удастся, его отправили в Ростовскую тюрьму. Летом сидел в камере построенной на 8 человек, но в которую ухитрились поместить 60 заключенных.

Спали на полу «валетами», лежа только на боку, в полусогнутом положении, при чем если надо было повернуться на другой бок одному, то поворачиваться вынуждены были все 60. Жара была такая, что по словам находившегося в камере кочегара, превосходила во много раз жару в машинном отделении парохода. По очереди подползали к дверной щели, чтобы хоть несколько раз глотнуть затхлого, но прохладного воздуха из коридора.Никакими пытками Красюкова не могли заставить клеветать на себя и других. И когда ему говорили, что он издохнет в тюрьме, — он отвечал: «— И помирая буду говорить: да здравствует коммунистическая партия и советская власть! А вы, фашисты, смотрите и учитесь, как надо умирать честным коммунистам!»В сентябре его отправили в Миллерово. Из 20 суток, проведенных там, 18 он пробыл на допросах. В Миллерово по указанию Сперанского его допрашивали по 6 суток подряд, не давали сутками воды, по трое суток не давали есть. Довели до того, что он заболел кровавым поносом и если б не подоспел вызов в Москву, то он, наверняка, умер бы в Миллеровской тюрьме. Всего просидел он в тюрьме 11 с половиной м-цев.О своем состоянии в тогдашнее время Красюков говорит так: «— Самая страшная пытка, — это лишать сна. Приходилось изо всех сил бороться с собой, чтобы не пойти на соблазн легкой смерти, не дать любое показание, какое от меня вымогали. В такие минуты, когда просиживал или простаивал в кабинете следователя по 5 безконечных суток, расстрел или другое наказание казались избавлением. Поддерживала вера в правоту своего дела, а поэтому и выбрал самую тяжелую смерть: решил лучше умереть замученным, чем лгать на себя и на других».

Лугового с момента ареста посадили в одиночку. Допрашивали следователи Кондратьев, Григорьев и Маркович. Метод изнурения заключенного был тот же, но с некоторыми отступлениями.

Так же допрашивали по несколько суток подряд, сажали на высокую скамью, чтобы ноги не доставали пола, и не приказывали вставать в течение 40–60 часов, потом давали передышку в два-три часа и снова допрашивали. Луговой выстаивал по 16 часов, руки по швам, перед следовательским столом.

К вариациям допроса можно отнести следующее: плевали в лицо и не велели стирать плевков, били кулаками и ногами, бросали в лицо окурки. Потом перешли на более утонченный способ мучительства: сначала лишили матраца на постели, на следующий день убрали из одиночки кровать; чтобы предохранить больные легкие от простуды, т. к.

лежать надо было на голом цементном полу (Луговой болен туберкулезом), он подстилал под спину веник, — взяли и веник из камеры. Затем против одиночки Лугового поместили сошедшего с ума в тюрьме арестованного работника КПК Гришина, и тот своими непрестанными воплями и криками не давал забыться и в те короткие часы, когда приводили с допросов.

Не помогло и это, — перевели в карцер, но карцер особого рода, клоповник. В наглухо приделанной к стене кровати кишели, по словам Лугового, миллионы клопов. Ложиться на полу строжайше воспрещали. Лежать можно было только на этой кровати. Но освещение в камере было так искусно устроено (затененный свет), что вести борьбу с клопами было абсолютно невозможно.

Через день тело покрывалось кровавыми струпьями и человек сам становился сплошным струпом. В клоповнике держали неделю, затем снова в одиночку. Вымогание ложных показаний, «подавление психики» арестованного достигалось и таким путем: среди ночи в камеру приходил следователь Григорьев, вел такой разговор: «— Все равно не отмолчишься! Заставим говорить! Ты в наших руках.

ЦК дал санкцию на твой арест? Дал. Значит ЦК знает, что ты враг. А с врагами мы не церемонимся. Не будешь говорить, не выдашь своих соучастников, — перебьем руки. Заживут руки, — перебьем ноги. Ноги заживут, — перебьем ребра. Кровью ссать и срать будешь! В крови будешь ползать у моих ног и, как милости, просить будешь смерти. Вот тогда убьем! Составим акт, что издох и выкинем в яму».

Логачев испытал тоже самое. Издевались, уничтожали человеческое достоинство, надругивались, били. На допросе продержали 8 суток, потом посадили на 7 суток в карцер, переполненный крысами. В карцере сидел в одном белье, до этого раздели. Из карцера уже не вели, а несли на носилках. Отнялась левая нога. Допрашивали 4 суток. Пролежал в одиночке 3 часа и снова понесли на допрос. Допрашивали 5 суток подряд. Не мог сидеть, падал со стула, просил разрешения у следователя Волошина прилечь на постеленную на полу дорожку, но тот не разрешил лечь там. Пролежал на голом полу около часа и снова подняли. Снова пытали 4 суток. Провоцировали. Следователь Маркович кричал: «— Почему не говоришь о Шолохове? Он же, блядина, сидит у нас! И сидит крепко! Контрреволюционный писака, а ты его покрываешь?!» Бил по лицу. К концу четвертых суток Логачев подписал то, что состряпал и прочитал ему следователь.О своем тогдашнем состоянии говорит коротко: «— Дошел, вернее довели, до того, что если б предложили подписать, что я был римским папой, — и это подписал бы. Хотелось только одного: поскорее умереть».Арестованный Лимарев передавал в Миллеровской тюрьме Красюкову, что Каплеева допрашивали 10 суток подряд. Лимарев сидел в соседней камере и слышал все это. Каплеев — пожилой крепкий мужчина, когда-то командовавший коммунистическим полком, бившийся с белыми, с Махно и многочисленными бандами на Дону, — не раз, по словам Лимарева, плакал во время этого допроса, а на десятые сутки попросил: «— Прочти хоть, что ты там написал!» И после этого затих. Допрос прекратился. Надо полагать, что Каплеев подписал все, что создала богатая следовательская фантазия.Сидевший вместе с Луговым в Новочеркасской тюрьме порученец Рудя провел в карцере 20 с лишним суток. В этом карцере на цементном полу на вершок стояла вода. Луговой утверждает, что спина этого человека представляла сплошную язву: чирьи сидели так густо, что соприкасались стенками. Не выдержав, порученец наклеветал на Рудя, в чем после и сознавался другим арестованным. Не захотелось умирать…О допросах с пристрастием пишут мне и другие арестованные, которые сейчас находятся в ссылке. Пишут и просят довести до Вашего сведения о том, как их допрашивали, как из них сделали врагов.На Лугового было 27 показаний. Показывали о его вражеской работе даже те, кто его никогда в глаза не видел и никогда не бывал в Вешенской… Сперанский говорил мне, что Слабченко осудили, сослали. А сидел он за связь с Луговым, об этом свидетельствуют его записки, переданные из тюрьмы на волю. Слабченко видела его жена перед отправкой. Арестованных гнали в баню и Слабченко, не обращая внимания на подталкиванье прикладами, успел ей крикнуть: «— Правду не схоронят! За меня не безпокойся! Узнает Москва, узнает т. Сталин — и я буду на свободе!»Красюков рассказывал, что в дни 1 мая в Ростовской тюрьме стон стоял от криков. Из одиночек кричали: «Да здравствует коммунистическая партия!» «Да здравствует товарищ Сталин!»Даже страшный тюремный режим и инквизиторские методы следствия не сломили веры в партию, в Вас, у подлинных большевиков, которые, будучи замучены сами, кричали здравицы партии и ее вождю.Т. Сталин! Такой метод следствия, когда арестованный безконтрольно отдается в руки следователей, глубоко порочен; этот метод приводил и неизбежно будет приводить к ошибкам. Тех, которым подчинены следователи, интересует только одно: дал ли подследственный показания, движется ли дело. А самих следователей, судя по делу Лугового и др., интересует не выяснение истины, а нерушимость построенной ими обвинительной концепции. Не даром следователь Шумилин, вымогая у Красюкова желательные для него, Шумилина, показания, на вопрос Красюкова «— Вы хотите, чтобы я лгал?», ответил: «— Давай ложь. От тебя мы и ложь запишем». В тюрьмах Ростовской обл. арестованный не видит никого, кроме своих следователей. Просьбы арестованных разрешить написать заявление прокурору или нач. УНКВД грубо отклоняются. Написанное заявление на глазах у арестованного уничтожается, и арестованный с каждым днем все больше и больше убеждается в том, что произвол следователя безграничен. Отсюда и оговоры других и признание собственной вины, даже никогда несовершаемой.Надо покончить с постыдной системой пыток, применяющихся к арестованным. Нельзя разрешать вести беспрерывные допросы по 5-10 суток. Такой метод следствия позорит славное имя НКВД и не дает возможности установить истину…В народе по северным р-нам Дона говорят без тени иронии: «Моего забрали, когда второй набор проходил».Из уст знакомых колхозников я сам не раз слышал, что живут они в состоянии своеобразной «мобилизационной готовности»; всегда имеют запас сухарей, смену чистого белья на случай ареста. Ну, куда же это годится, т. Сталин? И не это ли обстоятельство способствовало тому, что великолепный урожай пр[ошлого] года еле убрали, огромное количество хлеба сгнило в поле, семена не сохранили, зяби не допахали?Дорогой т. Сталин! Прошу Вас лично — Вы всегда были внимательны к нам — прошу ЦК, — разберитесь с нашими делами окончательно!…Всего не перескажешь, т. Сталин, хватит и этого.Письмо повезу сам. Если понадоблюсь Вам — Поскребышев меня найдет. Если не увижу Вас, — очень прошу через Поскребышева сообщить мне о Вашем решении. Крепко жму Вашу руку.М. Шолохов.[12]

Читайте также:  Смотры царских невест: почему девицы не хотели в них участвовать

Ст. Вешенская 16 февраля 1938 г.

О результатах проверки письма тов. Шолохова на имя товарища Сталина 23 мая 1938 г.

Товарищу СТАЛИНУ.Товарищу ЕЖОВУ.В своем письме на имя товарища Сталина тов. Шолохов выдвигает против работников НКВД Ростовской области ряд обвинений…В результате расследования фактов, изложенных т. Шолоховым в его письме, установлено:1. Заявление т.

Шолохова об арестах большого количества невинных людей, в том числе лиц, арестованных по оговору в связи с делом Лугового, Логачева и Красюкова, не подтвердилось. Имели место лишь отдельные ошибки, которые мы исправили…

В результате допроса арестованных (Лимарева, Тютькина, Дударева, Кузнецова, Мельникова, Точилкина, Гребенникова и Громославского) не подтвердилось также заявление т. Шолохова, что будто бы к арестованным в органах НКВД Ростовской области применяются методы физического воздействия…

Не подтвердилось и заявление т. Шолохова о том, что со стороны районного отделения НКВД против него была организована травля…Что же касается вопроса о привлечении к ответственности работников Вешенского и Миллеровского отделений НКВД т.т.

Сперанского, Тимченко и Кравченко, то мы считаем, что делать это нецелесообразно. У этих работников НКВД были отдельные ошибки в их работе, но в данное время они за свои ошибки наказаны т. Ежовым. Шкирятов

  • Цесарский 23/V-38 г.
  • Еще один документ 1938 года:

Источник: https://is2006.livejournal.com/426965.html

Читать

СТАЛИН И ШОЛОХОВ

ДОКУМЕНТЫ

  • 1
  • «Правда», 29 марта 1929 г., № 72
  • ПИСЬМО В РЕДАКЦИЮ
  • В связи с тем заслуженным успехом, который получил роман пролетарского писателя Шолохова «Тихий Дон», врагами пролетарской диктатуры распространяется злостная клевета о том, что роман Шолохова является якобы плагиатом с чужой рукописи, что материалы об этом имеются якобы в ЦК ВКП (б) или в прокуратуре (называются также редакции газет и журналов).

Мелкая клевета эта сама по себе не нуждается в опровержении. Всякий, даже не искушенный в литературе читатель, знающий изданные ранее произведения Шолохова, может без труда заметить общие для тех его ранних произведений и для «Тихого Дона» стилистические особенности, манеру письма, подход к изображению людей.

Пролетарские писатели, работающие не один год с т. Шолоховым, знают весь его творческий путь, его работу в течение нескольких лет над «Тихим Доном», материалы, которые он собирал и изучал, работая над романом, черновики его рукописей.

Никаких материалов, порочащих работу т. Шолохова, нет и не может быть в указанных выше учреждениях. Их не может быть ни в каких других учреждениях, потому что материалов таких не существует в природе.

Однако мы считаем необходимым выступить с настоящим письмом, поскольку сплетни, аналогичные этой, приобретают систематический характер, сопровождая выдвижение почти каждого нового талантливого пролетарского писателя.

Обывательская клевета, сплетня является старым и испытанным средством борьбы наших классовых противников. Видно, пролетарская литература стала силой, видно, пролетарская литература стала действенным оружием в руках рабочего класса, если враги принуждены бороться с ней при помощи злобной и мелкой клеветы.

  1. Чтобы неповадно было клеветникам и сплетникам, мы просим литературную и советскую общественность помочь нам в выявлении «конкретных носителей зла» для привлечения их к судебной ответственности.
  2. По поручению секретариата Российской ассоциации пролетарских писателей:
  3. А. Серафимович
  4. Л. Авербах
  5. В. Киршон
  6. А. Фадеев
  7. В. Ставский
  8. 2
  9. ИЗ ПИСЬМА СТАЛИНА ФЕЛИКСУ КОНУ
  10. 9 июля 1929 г.

Знаменитый писатель нашего времени тов. Шолохов допустил в своем «Тихом Доне» ряд грубейших ошибок и прямо неверных сведений насчёт Сырцова, Подтёлкова, Кривошлыкова и др., но разве из этого следует, что «Тихий Дон» — никуда негодная вещь, заслуживающая изъятия из продажи?

  • 3
  • ИЗ ПИСЬМА СТАЛИНА КАГАНОВИЧУ
  • 7 июня 1932 г.

В «Новом Мире» печатается новый роман Шолохова «Поднятая целина». Интересная штука! Видно, Шолохов изучил колхозное дело на Дону. У Шолохова, по-моему, большое художественное дарование.

Кроме того, он — писатель глубоко добросовестный, пишет о вещах, хорошо известных ему.

Не то, что «наш» вертлявый Бабель, который то и дело пишет о вещах, ему совершенно неизвестных (например, «Конная армия»).

  1. 4
  2. ИЗ ПИСЬМА ШОЛОХОВА СТАЛИНУ
  3. 4 апреля 1933 г.
  4. Станица Вешенская

т. Сталин!

Вешенский район, наряду со многими другими районами Северо-Кавказского края, не выполнил плана хлебозаготовок и не засыпал семян. В этом районе, как и в других районах, сейчас умирают от голода колхозники и единоличники; взрослые и дети пухнут и питаются всем, чем не положено человеку питаться, начиная с падали и кончая дубовой корой и всяческими болотными кореньями. […]

Т.к. падающая кривая поступлений хлеба не обеспечивала выполнения плана к сроку, крайком направил в Вешенский район особого уполномоченного т. Овчинникова…

На расширенном заседании бюро РК, в присутствии уполномоченных РК и секретарей ячеек… Овчинников громит районное руководство и, постукивая по кобуре нагана, дает следующую установку: «Хлеб надо взять любой ценой! Будем давить так, что кровь брызнет! Дров наломать, но хлеб взять!»

Отсюда и начинается «ломание дров»…

Установка Овчинникова — «Дров наломать, но хлеб взять!» — подхватывается районной газетой «Большевистский Дон». В одном из номеров газета дает «шапку»: «ЛЮБОЙ ЦЕНОЙ, ЛЮБЫМИ СРЕДСТВАМИ ВЫПОЛНИТЬ ПЛАН ХЛЕБОЗАГОТОВОК И ЗАСЫПАТЬ СЕМЕНА!». И начали по району с великим усердием «ломать дрова» и брать хлеб «любой ценой».

К приезду вновь назначенного секретаря РК Кузнецова и председателя РИК'а Королева по району уже имелись плоды овчинниковского внушения:

1) В Плешаковском колхозе два уполномоченных РК, Белов и другой товарищ, фамилия которого мне неизвестна, допытываясь у колхозников, где зарыт хлеб, впервые применили впоследствии широчайше распространившийся по району метод «допроса с пристрастием». В полночь вызывали в комсод, по одному, колхозников, сначала допрашивали, угрожая пытками, а потом применяли пытки: между пальцев клали карандаш и ломали суставы, а затем надевали на шею веревочную петлю и вели к проруби в Дону топить.

2) В Грачевском колхозе уполномоченный РК при допросе подвешивал колхозниц за шею к потолку, продолжал допрашивать полузадушенных, потом на ремне вел к реке, избивал по дороге ногами, ставил на льду на колени и продолжал допрос.

3) В Лиховидовском колхозе уполномоченный РК на бригадном собрании приказал колхозникам встать, поставил в дверях вооруженного сельского, которому вменил в обязанность следить за тем, чтобы никто не садился, а сам ушел обедать. Пообедал, выспался, пришел через 4 часа. Собрание под охраной сельского стояло… И уполномоченный продолжал собрание.

На первом же бюро РК новый секретарь РК поставил вопрос об этих перегибах. Было записано в решении бюро о том, что такие «методы» хлебозаготовок искажают линию партии.

Об этом на другой день узнал Овчинников, приехавший из Верхне-Донского района (он работал особоуполномоченным по двум районам: Вешенскому и Верхне-Донскому), и тотчас же предложил секретарю РК: «О перегибах в решении не записывай! Нам нужен хлеб, а не разговорчики о перегибах.

А вот ты с первых же дней приезда в район начинаешь разговоры о перегибах и тем самым ослабляешь накал борьбы за хлеб, расхолаживаешь парторганизацию, демобилизуешь ее!»

Кузнецов настаивал на том, чтобы записать, тогда Овчинников написал телеграмму на имя т. Шеболдаева, примерно такого содержания: «Новое руководство Вешенского района колеблется, говорит о перегибах, а не о хлебе, и тем самым демобилизует работников мест. Необходимо ответственность за ход хлебозаготовок возложить персонально на тт. Кузнецова и Королева» и пр.

Телеграмму подписали Овчинников и Шарапов, находившийся под идейным протекторатом Овчинникова. Секретаря РК Кузнецова Овчинников ознакомил с содержанием телеграммы, на просьбу оставить в РК копию телеграммы ответил отказом. Затем пошел на телеграф, предложил, чтобы телеграмму передали не по телеграфу, а по телефону.

Телеграмму передали при нем. Текст Овчинников положил в карман, а зав. телеграфом, коммунисту, на его слова — «Оставьте текст» — ответил: «Не твое дело!» Словом, телеграмму послал и «следов» не оставил… После этого он вернулся в РК и заявил Кузнецову: «Ты думаешь, что крайком не знает о перегибах? Знает, но молчит.

Хлеб-то нужен? План-то надо выполнять?»

И рассказал исключительно интересный случай из собственной практики… Передаю со слов секретаря РК Кузнецова и ряда других членов бюро РК, которым Овчинников этот же случай рассказывал в другое время.

«В 1928 г. я был секретарем Вольского ОК Нижне-Волжского края. Во время хлебозаготовок, когда применяли чрезвычайные мероприятия, мы не стеснялись в применении жесточайших репрессий и о перегибах не разговаривали! Слух о том, что мы перегнули, докатился до Москвы…

Но зато целиком выполнили план, в крае не на плохом счету! На Всесоюзной партконференции во время перерыва стоим мы с т.

Шеболдаевым, к нам подходит Крыленко и спрашивает у Шеболдаева: «А кто у тебя секретарем Вольского ОК? Наделал во время хлебозаготовок таких художеств, что придется его, как видно, судить». «А вот он, секретарь Вольского ОК», — отвечает Шеболдаев, указывая на меня. «Ах, вот как! — говорит Крыленко.

— В таком случае, товарищ, зайдите после конференции ко мне». Я подумал, что быть неприятности, дал телеграмму в Вольск, чтобы подготовили реабилитирующие материалы, но после конференции на совещании с секретарями крайкомов Молотов заявил: «Мы не дадим в обиду тех, которых обвиняют сейчас в перегибах.

Вопрос стоял так: или взять, даже поссорившись с крестьянином, или оставить голодным рабочего. ясно, что мы предпочли первое». После этого Крыленко видел меня, но даже и словом не обмолвился о том, чтобы я к нему зашел!»…

Источник: https://www.litmir.me/br/?b=189830&p=42

Ссылка на основную публикацию
Adblock
detector